Каждый — художник? Парадоксы арт-коммунизма

1. Вступлеие. Почему искусство обещает, но не пускает?
2. Тезисы а. Романтизм с двумя лицами: «каждый может, но не ты» б. Зачем это рынку: искусственный дефицит как бизнес-план в. Контроль через восторг: как искусство заставляет нас смириться г. Малевич не шутил: советский авангард как пространство всеобщего творчества д. Крах утопии: почему политики съели авангард
3. Примеры а. Лицом к лицу: Абрамович и культ живого божества б. Равные среди равных: Леко и выставка без подписей в. Фотографии в дефиците: Риппл выбрасывает своё искусство в окно г. Диалог вместо иконы: Сегал продаёт разговор д. Коммунизм в ленте: почему фанаты уже живут в мечте Малевича
4. Заключение. Так возможен ли арт-коммунизм?
5. Источники

Искусство — коварная сфера. К нему очень легко прикоснуться. Любой может взять в руки кисти и краски, любой может слепить что-то из глины. В школе ребенок рисует картинки в тетрадках, одноклассники и родители смотрят и восхищаются: «Ух ты! Как красиво! У тебя талант». В этот момент возникает опасная мысль: “может, это и есть то, в чём я хорош?”. Он чувствует себя особенным. Но проходит несколько лет — и вот он уже поступает в художественный университет, где вдруг оказывается, что никакой он не уникальный. Вокруг много таких же талантов. А главное — он начинает понимать, что его работы, скорее всего, никогда не увидят стены галерей: есть критики, кураторы и галеристы, которые решают, что достойно внимания, а что нет. Неприятно, не так ли? Так искусство выстраивает чёткие границы, обозначая свою недоступность. Создаётся вполне конкретная иерархия — есть гении, «пророки», а есть обычные люди. Почему искусство, которое обещает творческую свободу каждому, на деле оказывается жестокой системой исключения?

Об этом парадоксе рассуждают антрополог Дэвид Грэбер и художница Ника Дубровская в своей статье «Арт-коммунизм и искусственный дефицит». Они показывают, что мир искусства одновременно дарит мечту об освобождении и выстраивает жёсткие механизмы отбора. Авторы ставят вопрос: возможно ли искусство без дефицита и может ли коммунистическая идея «каждый — художник» стать реальностью?

Этот парадокс проходит сквозь искусство еще с XIX века, с момента, когда романтизм сформулировал два диаметрально противоположных тезиса. С одной стороны (демократичной), творцы романтизма поставили в центр эмоции, воображение, индивидуальность. А поскольку воображение есть у каждого, то и творческий потенциал у всех. С другой (элитарной) – романтизм вводит понятие гений. Фридрих Шлегель, лидер немецкого романтизма, заявляет: «Чем люди являются среди прочих творений земли, тем являются художники по отношению к другим людям.» (1) Они утверждают, каждый рождается художником, но не каждый им остаётся. Именно эта способность сохранить детский взгляд и фантазию становится отличительной чертой гения. Гений — фигура одинокая, страдающая, призванная «глаголом жечь сердца людей». (2) “Мир искусства, по сути, соблазняет нас первым, чтобы в итоге настоять на втором.” (3) Такими словами Дэвид Грэбер и Ника Дубровская отмечают, что сейчас искусство использует демократическую идею о своей доступности, чтобы соблазнить человека мечтой о творчестве, а затем указать ему на его место за пределами «настоящего» искусства. Лучшим примером тому является любой творческий конкурс художников. Тысячи участников делятся своими работами в надежде получить одобрение. Но отбор проходят единицы. Остальным остается лишь довольствоваться грамотой за участие. Так демократическое «ты можешь» оборачивается элитарным «ты не прошёл». Мечта о творческой реализации никуда не испаряется из сердец юных талантов, но она сталкивается с жестокими принципами отбора и исключения.

Но почему же тогда нельзя признать в искусстве всех? Ответ Грэбера и Дубровской жёсток: рынок не может существовать без дефицита. В обычной экономике дефицит возникает естественно. Дорогие металлы, нефть и многие другие материалы редко встречаются в природе, из-за чего спрос на них значительно превышает предложение и, соответственно, поднимает равновесную цену. Но в искусстве все устроено иначе. И если, рассуждая о работах художников прошлого, можно говорить о естественном дефиците (по понятным причинам Леонардо да Винчи не напишет больше ни одной “Моны Лизы”), то с современным искусством все слегка сложнее.

Как я уже говорила, краски и кисти может позволить себе любой. Талантливых художников вокруг нас тысячи, а может и миллионы. Казалось бы, произведения современного искусства можно тиражировать в огромном количестве. Тогда почему же цены на них являют собой семизначные суммы? Ответ прост. Дефицит создан искусственно. За это отвечают те самые галеристы, кураторы, критики, коллекционеры. Благодаря их строгому отбору на стены музеев попадают единичные шедевры. Это создает лимитированность, которая так ценна. Как пишут Грэбер и Дубровская, «любой рынок по определению вынужден работать по принципу дефицита. И рынок современного искусства, и издательская деятельность, и музыкальная индустрия сталкиваются со схожими проблемами: материалы и дистрибуция художественных проектов или недорогая, или совсем бесплатная. Талантливых участников великое множество; поэтому для получения прибыли и функционирования рынка просто необходимо организовать дефицит» (3). Парадокс здесь в том, что ценность совершенно не зависит от стоимости материалов или вложенных усилий. Она зависит исключительно от решения группки критиков, от их взгляда. Художник может быть гениален, но без галериста, который расскажет о творце миру, он останется неизвестным.

Но ведь весь этот искусственный дефицит нужен исключительно капиталистическому рынку для монетизации. Почему же это важно для нас, обычных зрителей? Авторы статьи дают неожиданный ответ. Они уверены, что противоречивый характер искусства делает его эффективным механизмом контроля и наделяет его революционным потенциалом. Как так получается? С детства перед нами выстраивают образ художника как человека, приближенного к божественному. Мы изучаем работы великих творцов — Дали, Рембрандт и Дюшан — и привыкаем, что такие люди несут в мир великие мысли, достойные внимания. Мы верим, что творческая свобода — это главная ценность и высшая награда. Но одновременно мы усваиваем и другое: мы сами никогда не достигнем этого уровня. Наше место в музее — быть зрителем, а не автором. «Даже дети бедняков и беженцев, в конце концов, идут в школу, где их знакомят с полотнами Леонардо да Винчи и Пикассо, где им внушают, что искусство и культура — это наивысшие достижения человечества» (3). Казалось бы, такое величие должно взволновать человека. Искусство доступно всем — значит, я тоже так могу? Но именно это осознание и заставляет нас смириться.

Кант в «Критике способности суждения» определял возвышенное как опыт, в котором воображение сталкивается с необъятным и осознаёт свои границы. Переживание возвышенного вызывает одновременно боль от своего бессилия и удовольствие от осознания, что разум способен охватить бесконечное. Подобные чувства мы испытываем, когда смотрим на искусство. Грэбер и Дубровская, хотя и не ссылаются на Канта, описывают схожий механизм: искусство одновременно возвышает нас и указывает нам наше место как зрителя. Именно эта захватывающая мечта о свободе и те сложные чувства, которые вызывает у нас творчество, заставляют людей смиряться со своим положением. Так искусство не зовёт к бунту, а, наоборот, успокаивает. Человек учится стремиться к прекрасному, но вместе с этим отдаляет себя от него, потому что «это для избранных». Искусство не бунтует против системы — оно убеждает нас, что система справедлива, ведь в ней есть место для гениев.

Но искусство не всегда является исключительно механизмом контроля. Самый яркий тому пример — советский авангард. Казимир Малевич мечтал о мире, где все будут творить. В 1920 году он пишет: «Мы идём к тому миру, в котором все будут творить… Мы должны поставить путь к творчеству так, чтобы вся масса участвовала в развитии каждой явленной творческой мысли» (3). Эта мысль — одна из основ «арт-коммунизма», о котором пишут Грэбер и Дубровская. Что вообще такое коммунизм в классическом понимании? Это общество без собственничества и разделения на классы. Мир, в котором и ресурсы, и результаты общие. Малевич именно об этом и мечтает. Он считает, что творчество не должно быть уделом «избранных гениев»; в мыслях художника искусство является повседневной практикой для каждого. «В коммуне все творцы, и не в мечтах, а в жизни» — заявляет теоретик авангарда Осип Брик.

Для Грэбера и Дубровской это не наивная утопия, а вполне разумное высказывание, способное преобразоваться в оформленный творческий проект. Цель советского авангарда — объединить всех людей в единый творческий организм. Вовлечь в искусство тех, кого раньше из него жестко исключали: рабочих, крестьян. Малевич, который сам вырос на украинской окраине и не получил «правильного» образования, хотел, чтобы другие, такие же, как он, получили доступ к творчеству.

Почему же идея Малевича провалилась? Почему сейчас мы не живём в мире, где каждый — художник? Грэбер и Дубровская отвечают: художники проиграли политикам. Тодоров, на которого ссылаются авторы статьи, пишет: «Художники требуют не только прав на признание новых эстетических критериев для собственных произведений, не только демократизации механизмов воспроизводства культуры, но и радикальной трансформации социальной реальности» (3). Для политиков свобода творчества означала, что народ получит слишком много власти. Политики не терпят конкурентов. Мечта о творчестве для всех обернулась тоталитарным кошмаром. Но сама идея осталась жива. В наше время она отражается в каждой попытке отделить творчество от коммерции: в бесплатных выставках, уличных фестивалях, художественных школах для детей из малоимущих семей.

Таким образом советский авангард – живой пример того, как творческая свобода разбивается о искусственно созданный дефицит и политическую реальность. Художники предлагают радикальную трансформацию общества. Политики вдохновляются их идеями, но потом присваивают себе роль главных творцов. Сталин, Муссолини, Гитлер — каждый из них строил «новый мир» как произведение искусства, где люди были главным материалом. Авангард уничтожали те, кого он пытался вдохновить. Сегодня вопрос о том, возможно ли “творчество для всех” остается открытым. Искусство по-прежнему разрывается между обещанием свободы и механизмами исключения. Грэбер и Дубровская написали статью. Художники, о которых я хочу рассказать, эту статью прожили. Они продолжают размышлять об арт-коммунизме и отражение этих идей можно найти и в их творчестве.