Субъективность и объективность всегда были предметом споров и до сих пор им являются. Эти понятия наделены разным смыслом в разных сферах: так, например, в этике по Канту существуют объективные нравственные законы, в чистой философии, отделенной от эмпирического.
Я считаю любовь, например, объективным явлением. Многие возразят и скажут, что это совершенно не относится к правде, ведь у каждого человека опыт индивидуальный, но если бы это было так, то ничего общего в социуме не нашлось бы. Если бы любовь была субъективной, то этого понятия как такового не существовало бы. Нет, вместо этого люди вычленили что-то общее в человеческих чувствах, назвали это любовью и объединили для всех. Существует определение слова «любовь» в словарях. Существуют поэмы, картины, рассказы, посвященные этому чувству и явлению. Чем-то кроме объективным это быть не может по определению, по крайней мере, в человеческой природе.
Что же я подразумеваю под явлением любви? — Что-то, что подавляющее большинство определило как истину в отношении такого чувства, как любовь. Как это должно ощущаться, что при этом принято делать, и пусть вариаций эмоций и действий огромное количество, они все равно угадываются. Люди знают, что такое тошнота, но не могут доказать, что каждый это испытывающий чувствует это точно так же, как и все. Так и с любовью. Существуют разные типы любви: родительская, романтическая, дружеская, — и они не всегда конкретизированы, но их испытывают, несомненно, все люди на планете, кроме разве что исключений, подтверждающих правило., вроде отдельно взятых психопатов.
Субъективность и объективность отделены от опыта. Нельзя брать в примеры для объяснения этих понятий что-то, что привязано к ситуативному. Например, справедливость: тоже вполне объективное понятие. И снова многие с этим не согласятся, громко выразив протест: для каждого справедливость значит что-то свое! Существует множество двойственных морально ситуаций!
Но так ли это на самом деле?
В справедливости, как мне кажется, есть что-то математическое. Мы можем вычислить, что является справедливым, а что — нет. Например, четверо нападают на одного — несправедливо. Неважно, даже если этот один пытался напасть на четверых, а эти четверо — дети. Но если дети становятся физически слабее одного их противника, то это несправедливо со стороны этого «одного». Понятия не привязаны к условностям. Справедливость исходит из очищенного от ситуативногоблага. Неважно, как считает человек, справедливость оторвана от его опыта и является чем-то незыблемым. Именно это я считаю объективным.
Проблема того, является ли мораль субъективным конструктом или объективной данностью, являлась одним из центральных вопросов в философии на протяжении тысячелетий. Если этика полностью субъективна, то любые моральные оценки сводятся к личным вкусам, культурным привычкам или эволюционным адаптациям, что делает невозможным всеобщее осуждение даже самых страшных преступлений. Если же она абсолютно объективна, возникает вопрос об источнике этой объективности: откуда берутся непреложные истины и моральные законы в мире, где людьми правят такие же люди, а никакого наглядного присутствия высшего существа — может, даже Бога — не наблюдается? Иммануил Кант в своих трудах «Основы метафизики нравов» и «Основы метафизики нравственности» предложил один из самых обоснованных и влиятельных ответов на эти насущные вопросы. Он попытался обосновать строгую объективность морали, не прибегая к религии или внешнему авторитету, а опираясь исключительно на сам человеческий разум. Однако в XXI веке кантовский абсолютизм сталкивается с беспрецедентными ранее вызовами: от открытий в области нейробиологии до этических дилемм, связанных с искусственным интеллектом.
В «Основах метафизики нравственности» Кант ставит перед собой задачу найти и установить высший принцип морали, очищенный от любой эмпирической случайности. Для Канта субъективность в этике — это путь к разрушению самой сути морального закона. Субъективность проявляется через наши склонности, желания, эмоции и стремление к счастью. Все эти факторы изменчивы, зависят от конкретного человека, его физиологии, воспитания и обстоятельств. Если мораль строить на фундаменте стремления к счастью или удовлетворении желаний, она неизбежно станет «гетерономной», то есть будет определяться внешними по отношению к воле причинами.
Объективность же, по Канту, может быть обеспечена только разумом. Только чистый практический разум способен породить закон, который будет обладать характеристикой абсолютной необходимости и всеобщности. В основе этого закона лежит понятие «доброй воли» — единственного в мире, что можно назвать добрым без всяких оговорок. Добрая воля ценна не своими результатами и не пользой, которую она приносит, а сама по себе. Человек поступает по-настоящему морально только тогда, когда действует из чувства долга, а не из склонности. Если человек помогает другим потому, что ему это нравится (субъективная склонность), его поступок, по Канту, заслуживает одобрения, но не имеет истинной моральной ценности. Истинная мораль проявляется, когда человек помогает другим из долга, даже если его собственные проблемы и горести полностью лишили его сочувствия к окружающим.
Я, впрочем, не верю в его обоснование. Как мне кажется, даже если человек делает доброе дело, продиктованное долгом, его понятие долга рождается из множества субъективных причин: воспитание, внешние обстоятельства, общественное мнение. По мне, не существует чистого, обособленного чувства долга, про которое говорит Кант, соответственно, и объективной моральной ценности тоже нет. Все это должно браться откуда-то: из социальных норм ли, из постулатов общества ли.
Кант бы со мной не согласился. Поэтому, чтобы отделить объективный моральный долг от субъективных максим (личных правил поведения), Кант вводит формулу категорического императива. Главная его формулировка гласит: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом. Этот принцип является гениальным инструментом проверки субъективных желаний на объективную моральность. Например, если человек хочет нарушить обещание ради личной выгоды, он должен представить мир, где нарушение обещаний ради выгоды является всеобщим законом. В таком мире институт обещаний немедленно рухнет, так как никто не будет им верить. Следовательно, такая максима содержит в себе логическое противоречие и не может быть объективным моральным правилом.
Возникает закономерный вопрос: как именно этот принцип применяется на практике и почему этот строгий мысленный эксперимент оказывается более надежным фундаментом для этики, чем наши естественные чувства и склонности?
Проблема склонностей (эмоций, симпатий, желаний или стремления к выгоде) заключается в их нестабильности, случайности и эгоцентричности. Склонность всегда условна: сегодня человек может помочь ближнему, потому что испытывает душевный подъем, а завтра пройдет мимо чужой беды из-за усталости или раздражения. Если мораль строится на склонностях, она принимает форму гипотетического (условного) императива: «Если хочешь чувствовать удовлетворение — помоги». Однако такой императив не имеет обязательной силы для тех, кто удовлетворения от помощи не испытывает. Более того, природа склонности такова, что она всегда ищет для человека оправдания и лазейки: «Воровать нельзя, но мне сейчас очень тяжело, поэтому в моем исключительном случае это допустимо». Склонность всегда пытается поставить субъективное «Я» выше объективного закона.
Категорический императив работает принципиально иначе — он действует как логический фильтр, отсекающий эгоизм. Его механизм состоит из трех последовательных шагов.
Во-первых, человек осознает свою субъективную максиму — личное правило, которым он собирается руководствоваться прямо сейчас. Например: «Я дам ложное обещание вернуть долг, чтобы получить деньги, потому что я в нужде».
Во-вторых, в дело вступает разум: он осуществляет процедуру универсализации. Человек должен мысленно расширить свою максиму до масштабов всеобщего законодательства. Нужно представить мир, где абсолютно каждый человек в подобной ситуации обязан давать ложные обещания.
В-третьих, происходит проверка на логическую непротиворечивость. И именно здесь раскрывается подлинная действенность категорического императива. Если правило «каждый нуждающийся должен давать ложные обещания» станет всеобщим законом природы, то само понятие «обещание» немедленно уничтожит само себя. В таком мире никто больше не поверит ни одному слову, никто не даст денег в долг, и, следовательно, сама цель (получить деньги через обман) станет недостижимой. Максима, возведенная в абсолют, разрушает ту самую систему координат, в которой она могла бы существовать.
В этом кроется действенность кантовского доказательства: аморальный поступок — это не просто социальное нарушение, это логический абсурд. Человек, совершающий зло, впадает во внутреннее противоречие. Он отчаянно нуждается в том, чтобы все остальные люди соблюдали моральный закон (были честными, уважали чужую жизнь и собственность), но при этом тайно делает исключение для себя самого. Категорический императив обнажает это лицемерие.
Таким образом, категорический императив действенен именно потому, что он апеллирует к нашей природе разумных существ, а не к животным инстинктам. Он запрещает нам паразитировать на честности других и делать себя центром мироздания. В отличие от склонности, которая слепа и ориентирована на сиюминутную выгоду, императив заставляет нас посмотреть на свой поступок с «точки зрения вечности» и всего человечества. Он показывает, что объективная этика — это не вопрос хорошего настроения, а вопрос здравого смысла и строгой рациональной логики.
На первый взгляд категорический императив может показаться лишь усложненной версией древнего принципа: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Однако в «Основах метафизики нравственности» Кант прямо и довольно резко отвергает это сходство. «Золотое правило» насквозь эмпирично и опирается на субъективные желания человека, что делает его крайне нестабильным ориентиром для объективной этики.
Кант указывал, что опора на личные предпочтения полностью лишает «золотое правило» статуса всеобщего закона. Например, убежденный эгоист мог бы искренне согласиться с тем, чтобы ему никто никогда не помогал, лишь бы самому легально освободиться от обязанности помогать окружающим. При таком раскладе правило формально соблюдается, но истинный моральный долг разрушается, уступая место взаимному равнодушию.
Наиболее ярко несостоятельность эмпирического подхода проявляется в сфере правосудия, где он неизбежно приводит к абсурду. Если бы судья руководствовался принципом «не делай другому того, чего не желаешь себе», он никогда не смог бы наказать преступника, ведь ни один человек не желает себе тюремного заключения. Категорический императив, напротив, позволяет вынести справедливый приговор, так как опирается на объективную необходимость всеобщего закона, а не на то, чего хочет или боится конкретный индивид.
Вторая, не менее важная формулировка категорического императива предписывает относиться к человечеству, как в своем лице, так и в лице всякого другого, всегда как к цели и никогда — только как к средству. Эта идея закрепляет объективную, безусловную ценность (достоинство) каждой разумной личности. Человек не имеет цены, он имеет достоинство, и поэтому его нельзя использовать как инструмент для достижения чьих-либо субъективных целей.
Уверена, Кант бы ужаснулся капитализму: рекламные и рекомендательные алгоритмы социальных сетей и видеоплатформ оптимизируются под субъективный критерий: максимизацию времени удержания пользователя и кликов. С точки зрения утилитарного подхода, можно утверждать, что такие алгоритмы повышают «общее удовольствие», так как человек получает больше того контента, который ему нравится. В кантовской перспективе картина иная: если система целенаправленно эксплуатирует слабости психики (зависимость, склонность к прокрастинации, низкий самоконтроль), чтобы удержать человека в приложении, она обращается с ним как со средством для прибыли, а не как с целью. Категорический императив потребовал бы построения таких алгоритмов, которые можно было бы желать в качестве всеобщего закона: например, систем, помогающих пользователю поддерживать осознанное и автономное управление своим вниманием, а не подрывающих его.
Важнейшим достижением Канта в «Основах метафизики нравственности» является учение об автономии воли. На первый взгляд может показаться, что объективный моральный закон порабощает человека, навязывая ему внешние правила, но Кант доказывает, что этот закон не навязан нам извне (ни Богом, ни обществом, ни природой). Разумное существо само устанавливает этот закон для себя.
В этом парадоксальном акте самозаконодательства субъективное и объективное сливаются воедино. Субъект сам предписывает себе закон, но поскольку он делает это как разумное существо (отвлекаясь от своих личных эгоистических склонностей), этот закон получается универсальным и объективным. Гетерономия (подчинение чужим правилам или собственным физиологическим порывам) порождает субъективный произвол, тогда как автономия порождает объективную свободу. По Канту, мы по-настоящему свободны не тогда, когда делаем то, что хочется нашим инстинктам, а тогда, когда подчиняемся закону, который наш собственный разум признал всеобщим.
Впрочем, хотя кантовский абсолютизм заложил основу современного понимания прав человека, в XX и XXI веках объективистский подход столкнулся с мощным интеллектуальным и культурным сопротивлением. Современность во многом реабилитировала субъективность, поставив под сомнение наличие единого, универсального Разума.
Во-первых, постмодернистская философия и культурная антропология продемонстрировали, что-то, что мы часто принимаем за «универсальные законы разума», на самом деле может быть продуктом конкретной культуры (как правило, западноевропейской эпохи Просвещения). Моральный релятивизм утверждает, что этические нормы всегда субъективны в рамках определенного социума, и не существует надкультурной точки обзора, с которой можно было бы вынести объективный приговор.
Во-вторых, эволюционная психология и нейробиология предлагают натуралистическое объяснение морали. Согласно этим дисциплинам, наша этика — это набор субъективных поведенческих программ и нейрохимических реакций, выработанных в процессе эволюции для выживания группы. Чувство долга, эмпатия и альтруизм рассматриваются не как голос чистого разума, а как полезные адаптации высших приматов. Если это так, то мораль не имеет объективной метафизической основы; это просто инстинкт, помогающий социальным животным не уничтожить друг друга.
В-третьих, в экономике и политике сегодня доминирует утилитаризм, который Кант категорически отвергал. Утилитаризм оценивает моральность поступка не по мотивам и не по соответствию долгу, а по его последствиям — насколько он максимизирует общее счастье или благосостояние. С кантовской точки зрения, это чистая гетерономия, зависящая от эмпирических условий.
Сегодня кантовская этика сталкивается с совершенно новым полем применения — цифровой средой и разработкой автономных систем искусственного интеллекта. Попытки создать «этичный ИИ» сталкиваются с фундаментальной проблемой: какую мораль программировать? Если запрограммировать ИИ на утилитарную максимизацию счастья (субъективных предпочтений большинства), мы можем получить алгоритм, который ради «общего блага» будет нарушать права меньшинств или жертвовать невиновными людьми в вариациях «проблемы вагонетки».
Например, дискуссии о том, кого «должна сбить» машина в ситуации неизбежной аварии, часто сводятся к утилитарному подсчету жертв: спасти больше жизней любой ценой. Но кантовская этика отвергает идею, что можно заранее запрограммировать машину так, чтобы она относилась к людям как к взаимозаменяемым единицам. Если каждый человек обладает достоинством и является целью, то алгоритм должен быть сконструирован не как «оптимизатор жертв», а как система, строго избегая целенаправленного жертвования кем‑то для спасения других. Практически это означает: максимум усилий должен быть направлен на предотвращение аварий и минимизацию вреда без «выбора жертвы» по признакам возраста, социального статуса или полезности — то есть отказ от превращения людей в объекты расчета.
Многие компании используют ИИ для предварительной фильтрации резюме. Эти системы обучаются на исторических данных, которые содержат скрытую дискриминацию по полу, возрасту, этнической принадлежности. Если ИИ просто воспроизводит эту «эмпирическую данность», он воплощает в себе субъективные предрассудки прошлого, замаскированные под «объективность данных». Кантовский подход требует не статистической точности, а проверки максимы: можно ли желать, чтобы универсальным законом отбора кандидатов была дискриминация по признаку, не зависящему от их моральной и профессиональной способности действовать как разумные существа? Очевидно, нет. Значит, алгоритмы должны разрабатываться так, чтобы исключать использование таких признаков и защищать достоинство личности, а не укреплять случайные социальные предвзятости.
Разговорные ИИ, интегрированные в банки, медицинские сервисы или образовательные платформы, способны мягко подталкивать пользователя к определенным решениям: взять кредит, согласиться на конкретное лечение, пройти определенный курс. Если целью системы является максимизация прибыли или статистических показателей, то пользователь легко становится средством. Кантианский взгляд требует, чтобы такие системы были спроектированы под задачу поддержки автономного, информированного решения: прозрачное объяснение рисков кредита, альтернатив лечения, реальных ограничений продукта. Иначе говоря, ИИ должен помогать человеку быть рациональным субъектом, а не подменять его рациональность манипулятивными подсказками.
Или взять, к примеру, обучение крупных моделей ИИ на произведениях искусства, текстах, музыке, созданных конкретными людьми. Это поднимает вопрос: не рассматриваем ли мы авторов как средство для улучшения алгоритма? С точки зрения Канта, использование чьего труда допустимо, только если оно совместимо с признанием его автономии и достоинства. Это подталкивает к разработке прозрачных режимов лицензирования, справедливого вознаграждения, права на отказ от использования своих работ. Даже если алгоритмически «удобнее» просто загрузить всё, что есть в сети, кантовская оптика напоминает: удобство и эффективность не могут служить оправданием использования людей лишь как источника данных.
Одно из самых острых направлений в размышлениях над современными дилеммами в отношении кантовской философии — автономные боевые системы. Субъективная логика государства может диктовать: «Если автономные дроны спасут жизнь нашим солдатам, это оправдано». Однако кантовский принцип не позволяет превращать человека (тем более врага, который всё равно остается носителем достоинства) в объект вычислительной функции, принимающей решение о жизни и смерти без участия человеческого разума и ответственности. Отсюда следуют требования, обсуждаемые сегодня в международном праве: запрет или жесткая регуляция полностью автономных систем поражения при принятии летальных решений.
Именно поэтому разработчики в области ИИ всё чаще обращаются к кантовской деонтологии. ИИ должен быть запрограммирован так, чтобы рассматривать каждого человека как цель, а не как информационный ресурс или средство для достижения KPI. Защита персональных данных в современном праве (например, европейский регламент GDPR) концептуально опирается на право человека на автономию. Пользователь не должен быть объективирован и сведен к набору данных, которыми алгоритмы манипулируют ради субъективной прибыли корпораций.
С другой стороны, сам ИИ ставит под вопрос кантовское разделение существ на «вещи» и «личности». Для Канта только существа, обладающие чистым практическим разумом, способны к автономии и обладают достоинством. Если ИИ в будущем обретет самосознание и способность к самозаконодательству (что технически будет означать способность принимать независимые моральные решения на основе универсальных принципов), то, согласно логике Канта, мы будем обязаны признать его моральным субъектом и относиться к нему как к цели, а не как к средству.
В заключении могу сказать, что вопрос о субъективном и объективном в этике не является случайной абстрактной академической головоломкой. От того, как мы на него отвечаем, зависят правовые системы, политические решения и повседневные человеческие отношения. Иммануил Кант показал, что если мы хотим избежать произвола и защитить человеческое достоинство, мораль не может быть отдана на откуп субъективным желаниям, выгоде или даже стремлению к счастью. Она должна быть основана на объективном велении разума — категорическом императиве.
В современном мире, полном релятивизма и быстрых технологических изменений, этот объективный стержень необходим как никогда. Мы можем критиковать Канта за излишнюю строгость или недооценку роли эмоций, но мы не можем отказаться от его главного открытия: истинно этическое отношение начинается там, где заканчивается отношение к человеку как к инструменту.
