Коммуналки и общежития как модели сосуществования на Земле

Концепция

1. Общая Земля и общая кухня
2. Тела и предметы в тесных пространствах
3. Коммуналка как модель сосуществования
4. Пространство несвободы в инсталляциях Кабакова Заключение

Тема этого визуального исследования мне близка, потому что у меня был травматичный опыт проживания в съёмных комнатах и общежитии. В работе я рассматриваю коммунальные квартиры и общежития как особые места вынужденного сосуществования людей, зачастую не выбирающих ни соседей, ни пространство, в котором им приходится жить. Я хочу провести параллели между жизнью в коммунальных квартирах и жизнью на Земле, рассматривая коммуналки как микромодель глобального сосуществования. И там, и там люди разделяют одну территорию с теми, кого не выбирали, и вынуждены учиться жить вместе.

Я отталкиваюсь от размышлений Джудит Батлер в книге «Заметки к перформативной теории собрания» об общей уязвимости существования на одной планете, где сосуществуют разные группы людей: мигранты и «коренные», жители регионов, затронутых войнами, люди, не выбирающие место рождения и соседство, но вынужденные делить пространство и ресурсы. Батлер подчёркивает, что мы уже «собраны» вместе ещё до всякого добровольного собрания: мы делим воздух, улицы, города, климат, инфраструктуру. Коммунальная квартира и общежитие оказываются частным, но наглядным случаем такой ситуации: здесь буквально нельзя избежать телесной близости, звуков, запахов, ритмов чужой жизни.

Чтобы понять, как тела и вещи участвуют в этом сосуществовании, я обращаюсь к идеям Сары Ахмед из книги «Queer Phenomenology», особенно к фрагменту «Обитая в пространствах». Ахмед показывает, что мы не просто «находимся» в пространстве, но ориентируемся в нём: тела тянутся к определённым предметам, выстраивают траектории, прокладывают маршруты. Пространство в ответ «подстраивается» под эти движения: в нём остаются следы, оно изнашивается, перегибается, перестраивается. В коммуналке и общежитии это особенно заметно: траектории тел пересекаются на кухне, в коридоре, в очереди к одной‑единственной ванне. Полки, двери, табуретки, чайники, коврики у дверей — все эти предметы выступают маркерами «своего» и «чужого» и одновременно каналами взаимодействия между людьми. Также я опираюсь на книги Светланы Бойм «Общие места: мифология повседневной жизни», Анастасии Вепревой и Романа Осминкина «Коммуналка на Петроградке», Ильи Утехина «Очерки коммунального быта», его лекции для проекта Arzamas, а также на рассказы Михаила Зощенко из сборника «Нервные люди», в которых коммунальная повседневность искажается до гротеска, но остаётся узнаваемой.

Коммунальная квартира и общежитие демонстрируют в концентрированном виде то, что Батлер описывает как неизбежное сосуществование разных групп людей на одной планете, а Ахмед — как телесную «обитаемость» пространства. Архитектура и организация общего жилья превращают каждую повседневную практику — мытьё, стирку, приготовление еды, посещение туалета — в политически и этически нагруженное действие. Пространство не только ограничивает и травмирует, порождая конфликты и психологическое напряжение, но и создаёт условия для выработки форм солидарности, взаимной поддержки и новых способов сосуществовать, которые потом могут переноситься в другие контексты — от соседства в городе до сосуществования различных групп на общей Земле.

Мы привыкли думать о соседстве как о чём‑то частном и случайном: повезло или не повезло с соседями, повезло или нет с жильём. Но если присмотреться, оказывается, что соседство — не частный случай, а базовое условие человеческого существования. Мы всегда уже живём с кем‑то рядом, делим с кем‑то воздух, воду, улицу, лестничную клетку, город, климат, а иногда и войну, нищету, миграцию, страх. Джудит Батлер в книге «Заметки к перформативной теории собрания» напоминает, что люди не выбирают, где родиться и с кем разделять территорию. Они оказываются в определённом месте и среди определённых людей не в результате свободного выбора, а в силу семейных обстоятельств, истории, политики, экономики. Мы разделяем Землю с теми, кого не выбирали, так же, как жильцы коммунальной квартиры делят одну кухню, коридор и туалет. Это факт принуждения к совместной жизни, а не романтический идеал общности. Коммунальная квартира и общежитие — миниатюрные модели того, о чём пишет Батлер. Здесь буквально невозможно избежать чужого присутствия. Звуки, запахи, ритмы чужой жизни проникают сквозь стены, через двери, по коридорам. Ты не просто знаешь, что где‑то рядом есть другие люди; ты слышишь, когда они моются, ссорятся, готовят, слушают музыку, принимают гостей.

Мой личный опыт жизни в съёмных комнатах и общежитии делает это особенно осязаемым. Я пишу про съёмные комнаты, потому что жизнь в них в определённой степени похожа на жизнь в коммунальных квартирах, где места общего пользования делятся всеми проживающими. Когда я поступила в колледж в другом городе, мы жили весьма скромно и снять отдельную квартиру не могли, поэтому мы с подругой несколько лет снимали комнаты. Первая комната была в отдельном доме у бабушки, где за водой нужно было ходить на улицу к колонке. Дом отапливался печкой, но она стояла в комнате хозяйки и оказывалась недоступной: хозяйка уходила ночевать к родственнице, закрывая свою комнату на ключ. Обогреватели запрещались ради экономии электричества — мы просто мёрзли. Эта ситуация показывает одностороннюю власть хозяйки дома над пространством и даже нашими телами.

Потом мы переехали к другой бабушке — в тёплую квартиру, но, как позже выяснилось, с жёстким режимом: мыться разрешалось не чаще одного раза в неделю, стирать — два раза в месяц, музыка была запрещена. Каждый вечер ровно в 21:00 хозяйка приходила в нашу съёмную комнату, потому что в ней стоял телевизор, и полчаса смотрела новости. Комната юридически снималась нами, но фактически мы делили её с хозяйкой и её ритуалами. Наше «личное» пространство постоянно пересекалось с её порядком вещей. Мы решили больше не снимать у бабушек и переехали в комнату к молодой женщине. Сначала возникла иллюзия свободы: можно часто мыться и стирать, слушать музыку. Но на общей кухне регулярно собирались её пьяные друзья‑мужчины. Она попросила у меня магнитофон, сломала его и заявила, что «не надо было давать». Однажды она куда‑то ушла, а её друзья барабанили в дверь, обвиняли нас в том, что мы с ней «что‑то сделали», и угрожали убить. Здесь пространство становилось не только тесным и контролирующим, но и потенциально опасным.

После такого опыта решено было сменить комнату в квартире на комнату в семейном общежитии (в студенческих общежитиях не было мест). Там были тараканы (много тараканов), очереди в душ, споры о том, кто что моет и кто кому мешает. Но именно там впервые за время студенческой жизни появилось ощущение, что в своей комнате мы — хоть в какой‑то мере — хозяйки. Никто не предписывал, сколько раз мыться, как часто стирать и слушать ли музыку. Конечно, конфликты всё равно случались, но режим соседства менялся: вместо единоличной власти «хозяйки» возникала более распределённая, горизонтальная, хотя и хаотичная структура отношений. Если смотреть на эти сюжеты через оптику Батлер, коммуналка и общежитие оказываются сжатыми моделями Земли. Как жители планеты, которую они не выбирали, вынуждены делить ресурсы и пространства с чужими и порой враждебными группами, так жильцы общих квартир и общежитий делят кухню, ванную, коридор с людьми, которых не выбирали соседями. Опыт «общей кухни» оказывается частным случаем более фундаментального опыта общей Земли.

Чтобы понять, как именно люди существуют в этих пространствах, важно обратиться к тому, что Сара Ахмед называет «обитанием в пространствах» в книге Queer Phenomenology. Она пишет о том, что мы не просто «есть» в комнатах, коридорах и на улицах — мы ориентируемся в них: поворачиваемся телом в нужную сторону, тянемся к определённым вещам, вырабатываем маршруты и привычки. Пространство, в свою очередь, отвечает нам: истирается там, где мы постоянно ходим, деформируется там, где опираемся, заполняется вещами там, где наше тело «обосновывается». В коммуналке и общежитии это видно особенно ясно. Тела жильцов, перемещающиеся по узким коридорам, выстраивают сложные траектории: от комнаты к кухне, от кухни к туалету, к душу, к общей раковине, к стиральной машине (если она есть). Каждое утро и вечер эти маршруты повторяются, и пространство буквально «запоминает» их. Потёртый линолеум в «бутылочном горлышке» коридора показывает, где чаще всего люди расходятся плечами. Отбитая штукатурка на уровне локтей рядом с дверью кухни рассказывает о десятилетиях опоры, когда кто‑то стоял, ожидая, пока освободится плита или раковина.

Предметы становятся продолжением тел. Коврик у двери маркирует «твою» зону в общем коридоре. Табурет на кухне, который «всегда был здесь», превращается в почти личную вещь: если кто‑то на него садится, это воспринимается как вторжение. Полка в холодильнике с наклейкой имени или инициалов, замочек на своём шкафчике — микроскопический кусочек приватности, отвоёванный в общем холодном кубе, куда все регулярно заглядывают. Тазики, кастрюли, кружки, чайники, к которым рука «сама тянется», привязывают тело к определённому месту, задают ему привычные жесты.

Очередь в душ или туалет — наглядный пример того, что Батлер называет «собранием тел», но здесь оно возникает не по политическому призыву, а по бытовой необходимости. Тела, выстроенные вдоль коридора в ожидании доступа к единственному душу, образуют временную общность: люди стоят в халатах, с полотенцами на плечах, ждут, переговариваются или молчат. Это особое собрание без выбора: никто не пришёл сюда «выражать позицию», но все оказались в одной линии, связанной нуждой.

Мой собственный опыт обитания в таких пространствах тоже был телесным обучением. Я училась: как пройти мимо хозяйки так, чтобы не вступать в разговор, но и не показаться грубой; где повесить полотенце, чтобы его не взяли «по ошибке»; как ночью тихо открыть и закрыть дверь, чтобы не разбудить никого и не вызвать раздражённый комментарий; куда поставить тапочки, чтобы их не сдвинули и не затоптали. Пространство диктовало телу определённые маршруты, а тело в ответ «обживало» пространство: появлялись новые привычки и обходные пути. В общежитии, где на кухне стояло несколько плит, но работать могли не все конфорки, люди выстраивали свои графики: кто‑то приходил готовить рано утром, чтобы избежать столпотворения, кто‑то занимал своё место, расставляя кастрюли и продукты, как бы заявляя права на участок стола.

Через эту призму коммуналка и общежитие предстают как переплетение тел и вещей, где граница между человеком и пространством становится размытой. То, как мы двигаемся, куда ставим чашку, как хлопаем или тихо закрываем дверь, не только отражает наше отношение к соседям, но и медленно перестраивает саму ткань общего пространства.