В темноте интерфейсов: как технологии ослепляют наше внимание

Современные исследователи медиа сталкиваются с серьезным вызовом: мы перешли от
обычного капитализма двадцатого века, который производил физические товары, к
цифровому капитализму двадцать первого века. Если раньше философы спорили о том,
как заводы и фабрики штампуют одинаковые вещи и фильмы, то сегодня ситуация
изменилась. Теперь технологии забирают самое ценное, что есть у человека — его
внимание и волю. Индустрия развлечений не просто развилась, она начала действовать
совершенно по-другому: теперь она влияет на нас не извне, а изнутри.
Главная мысль этого эссе в том, что сегодняшняя цифровая экономика внимания — это
логичный и финальный итог развития массовой культуры. Раньше система навязывала
всем нам одинаковые вкусы через внешние объекты: одинаковые фильмы, радиопередачи
и журналы. Теперь же она забрала под свой контроль сам когнитивный ресурс человека.
Мы перешли от конвейера готовых смыслов к хитрым цифровым интерфейсам, которые
ослепляют нас. В этой системе пользователь незаметно для себя превращается в
«самозабвенного предпринимателя самого себя», который добровольно тратит все свои
ментальные силы в погоне за успехом.
В работе мы подробно разберем, как развивалась эта проблема в трудах четырех
известных мыслителей. Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно первыми описали массовую
культуру как огромный конвейер по обману людей, который превращает наш отдых в
продолжение работы. Вальтер Беньямин поспорил с ними: он надеялся, что технологии и
кино помогут обычным людям проснуться, стать умнее и начать влиять на политику. Но
наш современник Джеймс Уильямс доказывает, что этот потенциал перехватили IT-гиганты.
Они создали систему цифрового рабства, где приложения ослепляют человека и
подменяют его настоящие жизненные цели быстрыми алгоритмическими стимулами.
Наконец, Бён-Чхоль Хан описывает финальную точку этого пути: мы оказались в обществе
выгорания, где люди разучились созерцать, потеряли способность глубоко мыслить и
превратились в тревожных животных, блуждающих в цифровых джунглях.

В знаменитой книге «Диалектика Просвещения» Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно
заявили, что массовая культура — это вовсе не пространство для свободного творчества.
Это жесткая индустрия, которая превращает искусство в обычный товар. Авторы замечают
пугающую тенденцию: «культура сегодня на все накладывает печать единообразия» .
Фабрика смыслов работает так, что «всякая массовая культура в условиях господства
монополий является идентичной». Технологии и бизнес соединились, чтобы полностью
контролировать сознание человека еще до того, как он включит телевизор или радио. В
этой индустрии происходит постоянное «калькулирование воздействия, техники
изготовления и распространения», а вся идеология медиа «исчерпывается
идолатризацией существующего и той власти, которой контролируется данная техника» .
Главным инструментом контроля мыслители называют «псевдоиндивидуальность».
Хоркхаймер и Адорно объясняют, что в мире массовой культуры реальная личность
человека стирается. Индивидуальность превращается в обычный «товарный знак» -
штампованный продукт, который «мошеннически выдается за продукт естественный» .
Человек теряет свое «я» под давлением экономики и становится «всего лишь родовым
существом», которое «абсолютно заменяемо». Любые наши уникальные фишки (будь то
усы, необычный акцент или низкий голос) система превращает в маркеры, чтобы отнести
нас к определенной целевой аудитории. Получается, что «своеобразие самости является
социально обусловленным монопольным продуктом» .
Этот контроль полностью забирает у человека даже его свободное время. Адорно и
Хоркхаймер пишут: «развлечение становится пролонгационной формой труда в условиях
позднего капитализма». Отдых больше не принадлежит человеку — он превратился в
«копию трудового процесса», такую же механическую и предсказуемую. Индустрия делает
контент настолько простым, чтобы людям вообще не приходилось напрягать мозг. Авторы
подчеркивают: «зритель не должен иметь никакой потребности в собственной мысли:
любая из возможных реакций является предусмотренной самим продуктом». Из-за этого
автоматизма человек теряет критическое мышление и становится послушным «объектом
администрирования».

Такой механический досуг уничтожает наше воображение. Продукты культуриндустрии
«парализуют какую бы то ни было возможность для них [потребителей] обладать такого
рода способностями». Быстрый монтаж в кино или навязчивый ритм поп-музыки задают
такой бешеный темп, что человек просто не успевает задуматься. Более того, «поток
точной информации и прилизанных развлечений одновременно и умудряет, и оглупляет
людей». Массовая культура не просто продает развлечения — она заранее программирует
наши эмоции. Вместо искренних чувств нам подсовывают готовые клише, которые
«заставляют человека раз и навсегда признаться в своей ничтожности» и сдаться перед
напором огромной системы.
В итоге массовая культура заменяет внешнее насилие внутренним подчинением. Обычный
человек «сморщивается до размеров узлового пункта конвенциональных реакций» .
Желание быть как все становится настолько сильным, что «страх настоящих сыновей
современной цивилизации отклониться от тех фактов… непосредственно является тем же
самым, что и страх перед социальным отступничеством». Так замыкается круг:
Просвещение, которое должно было сделать человека свободным и разумным, через
массовую культуру превратилось в «тотальный обман масс», где вся наша свобода — это
просто выбор из одинаковых товаров на полке супермаркета.

Если Хоркхаймер и Адорно видели в технологиях только инструмент угнетения, то Вальтер
Беньямин в своем знаменитом эссе «Произведение искусства в эпоху его технической
воспроизводимости» посмотрел на ситуацию гораздо оптимистичнее. Ключевое понятие в
его тексте — это «аура», которую он определяет как «уникальное ощущение дали, как бы
близок при этом рассматриваемый предмет ни был». Беньямин открыто признает: «в
эпоху технической воспроизводимости произведение искусства лишается своей ауры». Но
в отличие от авторов «Диалектики Просвещения», он считает это не гибелью культуры, а
крутым обновлением человеческого восприятия, ведь теперь культура наконец-то стала
доступна обычным массам.
По мнению Беньямина, аура разрушается потому, что современные люди страстно
стремятся «приблизить»к себе вещи как в пространственном, так и человеческом
отношении». Копии и репродукции делают искусство мобильным: «она позволяет
оригиналу сделать движение навстречу публике, будь то в виде фотографии, будь то в
виде граммофонной пластинки». Древний собор теперь можно рассмотреть на
фотографии в учебнике, а классическая музыка звучит прямо на кухне в обычной
квартире.
Главный ответ Беньямина на критику Адорно о «пассивных потребителях» кроется в его
идее о «рассеянном экзаменаторе». Пока Адорно сокрушался, что зритель разучился
думать, Беньямин парировал: «развлекающиеся массы, напротив, погружают
произведение искусства в себя». Он сравнивает восприятие кино с тем, как мы
воспринимаем архитектуру — мы ведь не стоим часами, уставившись на здание, а
привыкаем к нему в повседневной жизни. Рассеянное внимание в кинотеатре помогает
человеку привыкнуть к бешеному темпу технологичного мира. Для Беньямина «массы — это
матрица, из которой в настоящий момент всякое привычное отношение к произведениям
искусства выходит перерожденным» .
Технические копии не уничтожают человека, а заставляют его действовать. Если массовая
культура Адорно просчитывает эффекты ради контроля, то Беньямин подчеркивает: в
новых медиа «читатель в любой момент готов превратиться в автора». Грань между
создателем контента и публикой стирается, доступ к медиа становится общим, а
священная дистанция между искусством и человеком исчезает. Всё это Беньямин считал
мощным оружием для политического пробуждения людей.

Если мы перенесемся из двадцатого века в наши дни, то увидим, что мрачные прогнозы
Адорно и Хоркхаймера нашли прямое продолжение в книге Джеймса Уильямса «Stand Out
of Our Light». Уильямс доказывает: современная индустрия развлечений развилась от
производства обычных товаров к наглой эксплуатации нашего когнитивного ресурса. Если
Адорно критиковал одинаковые фильмы и радио, то Уильямс исследует, как технологии
забираются к нам в голову. В сегодняшней экономике внимания «не только пользователь
является продуктом, но и сам гражданин становится продуктом» .
Главный тезис Уильямса — это «глубокое несовпадение между целями, которые мы ставим
перед собой, и целями, которые наши технологии ставят перед нами». Алгоритмы TikTok,
Instagram или YouTube созданы ради одной задачи — удерживать нас у экрана как можно
дольше. И это не случайная ошибка программистов, это осознанное «отвлечение по
проекту» (distraction by design). Дизайн приложений изначально бьет по нашим
психологическим уязвимостям, чтобы заработать на нашем времени миллиарды долларов.
Уильямс придумал концепцию «трех слоев света», которая объясняет, как именно
технологии ослепляют человека и ломают его волю. Первый слой — «Прожектор» (The
Spotlight). Это наша способность сфокусироваться прямо сейчас на конкретном деле.
Короткие уведомления и бесконечная лента постоянно гасят этот прожектор. Второй слой
— «Звездный свет» (The Starlight). Это наши долгосрочные цели и ценности, которые
помогают нам ориентироваться по жизни и «быть теми, кем мы хотим быть». Но
алгоритмы подменяют мечты ежесекундными реакциями, из-за чего мы теряем нить
собственной жизни. Третий слой — «Дневной свет» (The Daylight). Самый глубокий уровень
— наш разум и интеллект, благодаря которым мы вообще способны решать, что для нас
важно. Этот свет позволяет нам «хотеть того, чего мы хотим хотеть».

Уильямс бьет тревогу: технологии ослепляют нас, вызывая «эпистемическое отвлечение»,
которое разрушает способность мыслить критически. Вместо того чтобы осознанно
выбирать свой путь, мы подчиняемся тирании интерфейсов. В итоге на смену старому
конвейеру смыслов пришла цифровая среда, которая управляет нашими мыслями так же
жестко, как навигатор управляет водителем. Разница лишь в том, что этот «неисправный
GPS» намеренно ведет нас совсем не туда, куда мы собирались ехать. Уильямс уверен,
что освобождение нашего внимания от этого «аттенционального крепостничества»
(attentional serfdom) — это главная моральная и политическая битва XXI века.

Здесь разворачивается интересный заочный спор между Вальтером Беньямином и
Джеймсом Уильямсом. Беньямин в свое время очень надеялся на «рассеянного
экзаменатора», заявляя, что «развлекающиеся массы, напротив, погружают произведение
искусства в себя». Он верил, что рассеяние в кино — это «тренировка рассеянного
восприятия», помогающая человеку освоиться в технологичном мире.
Но Джеймс Уильямс наглядно показывает, что в цифровую эпоху этот оптимизм разбился
о реальность, а рассеянное восприятие превратилось в катастрофу. В интернете мы имеем
дело не с полезной тренировкой ума, а с жестким «отвлечением по проекту» (distraction by
design). Уильямс переосмысляет беньяминовское рассеяние как «эпистемическое
отвлечение» — полную потерю ориентиров в жизни. Если рассеянный экзаменатор
Беньямина сохранял статус субъекта, то сегодняшний пользователь — это просто объект
манипуляций, у которого «фундаментальные способности — такие как рефлексия, разум и
интеллект» методично уничтожаются. Бесконечный скроллинг превращается в настоящую
«DDoS-атаку против человеческой воли» .
Уильямс подчеркивает, что это приводит к тяжелым политическим последствиям. Так как
свободная воля граждан — это «источник авторитета демократии», то из-за клипового
мышления люди становятся «все менее способным к формированию общей цели и ее
осуществлению». Там, где Беньямин видел шанс для политического пробуждения масс,
Уильямс находит лишь новое рабство, в котором человек теряет право на собственное
мнение и превращает свою свободу в «абсурдную пародию на самих себя».

Финальную точку в нашем исследовании ставит философ Бён-Чхоль Хан. Если Адорно и
Хоркхаймер писали о системе, которая давит на человека снаружи с помощью жесткой
дисциплины, то Хан фиксирует переход к «обществу достижений (achievement society)» .
Хан замечает, что главные болезни XXI века — это проблемы с нашей психикой. Старая
культура строилась на запретах, современный же цифровой мир страдает от «избытка
позитивности». На смену строгому «Должен» пришло заманчивое «Могу». Хан
подчеркивает: «Безграничное Могу — это позитивный модальный глагол общества
достижений. Его множественная форма — аффирмация Yes, we can — олицетворяет
позитивную ориентацию общества достижений» .
Но эта перемена не сделала нас свободными. Мы превращаемся в «самозабвенного
предпринимателя самого себя». В этой реальности человек сам становится боссом для
самого себя, что приводит к «парадоксальной свободе», где свобода и жесткое
принуждение полностью сливаются. Главным мотором системы становится
самоэксплуатация. Хан пишет: «Избыточный труд и производительность перерастают в
автоэксплуатацию. Это более эффективно, чем эксплуатация извне, потому что
сопровождается чувством свободы». В таком состоянии «эксплуататор одновременно
является эксплуатируемым. Преступник и жертва больше не могут быть различены». Мы
сами сжигаем свои ресурсы, превращая самореализацию в «снаряд, который субъект
достижений направляет на самого себя».

Анализ Бён-Чхоль Хана окончательно разрушает гипотезу Вальтера Беньямина о пользе
«рассеянного экзаменатора». Философ пишет прямо: «мультитаскинг — это не
цивилизационный прогресс. Это регресс. Мультитаскинг обычен среди диких животных.
Это техника внимания, необходимая для выживания в дикой природе». Зверь физически
не способен на «созерцательное погружение» (contemplative immersion) .
Цифровой мир, заставляющий нас постоянно скакать по вкладкам, превращает общество
в дикие джунгли. Хан противопоставляет этому хаосу «глубокую скуку (deep boredom)»,
называя её «пиком ментальной релаксации». Он вспоминает слова Беньямина о том, что
скука — это «теплая серая ткань, расшитая внутри яркими шелками», в которую мы
кутаемся во время снов. Но гаджеты уничтожили скуку и настоящее творчество: «Чистая
суета не производит ничего нового. Она воспроизводит и ускоряет то, что уже доступно» .
Чтобы не потерять себя, Хан призывает нас вернуться к «vita contemplativa
(созерцательной жизни)». Ссылаясь на Ницше, он пишет: «Научиться видеть — значит
приучить глаза к спокойствию, к терпению, к тому, чтобы позволять вещам приходить к
вам». Главная проблема сегодня — неспособность сказать твердое «нет» очередному
уведомлению на экране. В условиях цифрового капитализма массы полностью теряют
фокус, превращаясь в пассивных рабов импульсов, закрытых от «дневного света»
собственного разума.

Если посмотреть на весь путь от старой массовой культуры к современной экономике
внимания, становится понятен масштаб изменений. Культуриндустрия прошлого века
пыталась стандартизировать внешние вещи и наши реакции на них. В XXI веке цифровая
индустрия залезла к нам в душу и сделала наше внимание главным товаром.
Оптимистичный взгляд Вальтера Беньямина на технологии оказался красивой сказкой.
Рассеянность не принесла свободы — она стала инструментом манипуляции, «DDoS-атакой
на человеческую волю», которая парализует мышление.
В итоге Адорно и Хоркхаймер оказались правы в своей жесткой оценке массовой
культуры. Но даже они не могли представить, что внешнее давление сменится мягким
«насилием позитивности». Защита нашего внимания от «аттенционального
крепостничества» — это важнейшая задача для нашего поколения. Если мы не научимся
созерцать и вовремя откладывать гаджеты, мы рискуем навсегда потерять свет
собственного разума в бесконечном «обществе усталости»